Д-р Дина Лиснянская исследует подъем ислама на Западе и видит, как Европа постепенно меняет облик. Наряду с растущим сопротивлением и подъемом ультраправых она отмечает синтез мусульманских и европейских ценностей
Айелет Шани
04 ноября 2026, 16:48 "Гаарец"

Расскажите о себе.
Я исследователь и преподаватель Центра Моше Даяна по изучению Ближнего Востока и Африки при Тель-Авивском университете. Училась в Еврейском университете в Иерусалиме, там же защитила докторскую диссертацию. Сфера моих научных интересов – ислам на Западе и радикальные исламские движения. Я читаю лекции и консультирую по всему, что связано с исламом на Западе и террористическими движениями в Израиле, Великобритании и странах Евросоюза. Только что вернулась из лекционного турне по Германии, где говорила о политическом исламе в Европе и его влиянии на предстоящие выборы.
Почему именно ислам в Европе?
Двадцать лет назад, когда я писала диссертацию, эта тема действительно выбивалась из общего ряда. Люди вообще не понимали, при чем тут это. Мне же было ясно, что она станет актуальной, потому что меня интересует взаимодействие культур. Я знала, что соединение условно исламской культуры с западной не может закончиться идиллией. Уже тогда мне было ясно, что это взрывоопасная история.
Акция протеста против запрета на ношение головных платков в школах, Вена, ноябрь. "Верующие мусульмане привержены принципу распространения ислама как единственного блага в мире, даже если не хотят быть экстремистами". Фото: AFP/Joe Klamar
Мусульманское население Европы неоднородно. Много стран происхождения, несколько поколений и несколько волн миграции. Самая значительная из них пришлась на период около десяти лет назад, после гражданской войны в Сирии.
Когда говорят о мусульманском населении Европы, важно, о каком поколении или волне миграции идет речь, о какой стране происхождения и о какой принимающей стране. Великобритания или Франция, например, – страны, у которых в прошлом были колонии. После Второй мировой войны, когда им требовались рабочие руки, они открыли двери для выходцев из бывших колоний. Поэтому в Великобритании мы видим определенное преобладание мусульман с Индийского субконтинента, а во Франции большинство – выходцы из таких стран, как Алжир, Тунис и Марокко. Эта волна, первое поколение трудовых мигрантов, приезжала не для того, чтобы навсегда осесть в этих странах. План был заработать денег и вернуться домой, но они остались. Вторая волна – волна воссоединения семей. Второе поколение, уже родившееся в "новых" странах, считает себя британцами, немцами или бельгийцами, но их идентичность гибридна. В ней есть и гражданский компонент – государство, в котором я живу, и этнический – откуда я приехал, египетский я араб или иракский, и религиозное измерение, измерение веры.
Бунтующие на улицах Парижа – это, к примеру, представители третьего поколения?
Третьего и четвертого. Первое поколение – это миграция 1950-х и 1960-х, второе – те, кто родился в 1970-е и 1980-е, третье – родившиеся в 1990-е и 2000-е, а сейчас мы говорим уже о четвертом поколении. Вы упомянули волну миграции 2015 года – это действительно очень важная и значимая волна, потому что она влила новую кровь в исламскую идентичность мигрантов, уже родившихся в странах Западной Европы. Из исследований миграции известно, что когда большое число мигрантов живет компактно, они не интегрируются в местное население, а живут в своего рода социальном анклаве, со своими принципами и религией, привезенными из дома.
Об этом говорили уже тогда, в реальном времени. Германия, принявшая около миллиона беженцев, выстроила модель приема и расселения, учитывавшую этот сценарий. Но предотвратить его не удалось.
Мигранты, приехавшие в 2015 году и получившие гражданство в европейских странах, повлияли на третье и четвертое поколения, родившиеся в Европе. Должно было быть наоборот: мусульмане, родившиеся в Европе, должны были влиять на новых мигрантов с Ближнего Востока. Вместо этого они впитали через новоприбывших идентичность исторической родины, предыдущих поколений своей семьи. Одно из интересных последствий этого влияния – синтез ценностей.
Что вы имеете в виду?
В свое время, когда я писала диссертацию о мусульманах в Европе, я задавалась вопросом, как мусульмане повлияют на европейские общества и наоборот. Мне было ясно, что исламские ценности будут проникать в европейские, а не наоборот. Почему? Потому что ислам, который сегодня является мейнстримом, в особенности в мусульманских общинах Европы, не допускает влияния извне. Он готов влиять на весь мир, но не впитывать чужие ценности. Отсюда тот увлекательный синтез, который происходит сегодня между разного рода организациями и организациями исламистскими: по ряду ценностей их позиции совпадают.
Беспорядки в Марселе, ноябрь. "Происходит синтез между исламистскими организациями и организациями, продвигающими социальную справедливость". Фото: AFP/Miguel Medina
Например?
Ценности, связанные с социальной справедливостью, равенством рас и классов. Поэтому сегодня, глядя на события во Франции или Бельгии, мы часто видим красно-зеленый альянс, сплачивающийся вокруг схожих ценностей. Это происходит в том числе из-за более миссионерского характера того конкретного ислама, который распространяется среди самих европейских мусульман.
Похоже, наиболее влиятельное течение в мусульманском мейнстриме Европы сегодня – движение "Братья-мусульмане". Возможно, стоит провести здесь важное различие между фундаментализмом и радикализмом.
Как идейное течение "Братья-мусульмане", безусловно, доминируют. Это различие важно проводить, потому что, когда мы говорим о фундаментализме, мы говорим о возвращении к корням и первоисточникам. Всегда ли это радикально? Нет. Вырастает ли радикализм из фундаментализма внутри ислама? Безусловно, да. Мы видим это в идеологии Сайида Кутба (ключевой идеолог "Братьев-мусульман", действовавший в середине XX века – А. Ш.), который повел движение в более джихадистском направлении. Идея такова: цель – распространить ислам по миру. Как мы это сделаем? С помощью посланников. То есть каждый мусульманин без исключения должен быть агентом распространения ислама. Это можно делать якобы мирными средствами – это дава, а можно и силой оружия, то есть джихадом. "Братья-мусульмане" ассоциируются с давой. Хасан аль-Банна, основатель "Братьев-мусульман", говорит, что предпочтительнее использовать даву, но если дава не принесет успеха...
Можно обнажить меч.
Не можно. Должно. Прибегнуть к джихаду обязательно. Кутб, продолжатель дела Банны, становится уже идеологом исключительно джихада. С его точки зрения, дава оказалась неэффективной, ведь мир не стал мусульманским. Это факт. Раз мы не достигли цели с помощью давы, нужно заниматься исключительно джихадом. Из этой концепции выросли радикальные фундаменталистские силы, такие как "Аль-Каида" и ИГИЛ. Когда мы говорим о "Братьях-мусульманах" в сегодняшней Европе, мы говорим о движениях, объединениях и организациях, связанных с идеологией "Братьев-мусульман" и продолжающих их путь. Насколько радикальны эти организации – зависит от конкретной организации. Многие из них вовсе не радикальны. Их цель – влиять тихо, пока идея не получит большинство и не станет возможным взять власть изнутри.
По их собственным словам – "ислам – это решение".
Основатель "Братьев-мусульман" ничего не изобрел. Он использовал то, что и так написано в мусульманских священных текстах – Коране или хадисах. Философская концепция, которую вы процитировали, – "ислам – это решение" – по сути гласит, что у любой проблемы в мире есть исламское решение, и оно непременно наилучшее, поскольку исходит от Бога.
Мы делаем это для вашего же блага.
Верно. Мы распространяем ислам не потому, что хотим захватить власть, а потому, что несем миру благо. Думаю, даже такие закоренелые исламисты, как ИГИЛ и "Аль-Каида", искренне в это верят. В исламе есть принцип, называемый "повеление одобряемого и запрещение порицаемого". То есть добро необходимо насаждать. Верующие мусульмане привержены этому принципу – распространению ислама как единственного блага в мире, даже если не хотят быть экстремистами.
Распространять ислам и запрещать иные верования.

Необходимо запрещать любую иную идеологию, потому что, что поделаешь, это идеология, придуманная человеком, а значит, склонная к ошибкам.
Если я не ошибаюсь, в изначальном исламе вообще существует запрет жить в немусульманских странах, под немусульманской властью. Есть мусульманские страны – Дар аль-Ислам, а остальные определяются как Дар аль-Харб, "земля войны".
Так было до середины XX века, пока реальность не отрезвила исламистов-пуристов, веривших, что жить можно только в Дар аль-Исламе, под исламской властью. Когда началась массовая миграция в страны Запада, перед верующими встала проблема – прежде всего религиозно-правовая, поскольку религиозный закон предписывает жить исключительно в Дар аль-Исламе. Решение нашли в фетвах, допускающих жизнь вне Дар аль-Ислама, если речь идет о западной демократической стране.
Лидеры АдГ в Германии, сентябрь. "Синтез ценностей порой воспринимается как враждебный захват, что неизбежно порождает ответную реакцию в виде подъема ультраправых движений". Фото: Bernd von Jutrczenka/EPA
Почему именно в западной демократической стране?
Потому что в западной демократической стране мне можно быть мусульманином и отправлять свой культ, и мне можно заниматься давой. По сути, здесь возникает своего рода промежуточная зона – не Дар аль-Ислам и не Дар аль-Харб, согласно делению по шариату. И тогда страны Запада начинают называть Дар аш-Шахада или Дар ад-Дава.
Так Европа превратилась из Дар аль-Харба в землю возможностей.
Именно так. В место, где можно призывать к исламу. И больше всего легитимности этому в современном мире придает Тарик Рамадан, внук Хасана аль-Банны, родившийся в Швейцарии, – пожалуй, самый яркий представитель мусульманских интеллектуалов, уроженцев Европы (в последние два года Рамадан был осужден за изнасилование четырех женщин во Франции и Швейцарии – А. Ш.). "Братья-мусульмане", напомню, были созданы в Египте. В какой-то момент их объявили вне закона, и они поняли, что единственный способ выжить – эмигрировать, как это сделал пророк Мухаммед. Эта эмиграция начинается как раз с семьи основателя, Хасана аль-Банны. Его дочь и зять Саид Рамадан, бывший также его правой рукой, в 1950-е переезжают в Швейцарию, обосновываются там и начинают работать. Рамадан открывает отделение "Братьев-мусульман" в мечети в Мюнхене, и оттуда они расширяются. Их сын, Тарик Рамадан, разрабатывает целое учение о том, каким должен быть ислам в Европе. Он легитимизирует идею Дар ад-Давы и говорит еще одну очень важную вещь: мы не мусульмане в Европе, мы европейцы-мусульмане.
Тем самым он, по сути, создает новую идентичность? Европейского мусульманина?
Да. И эта идентичность становится вирусной, в том числе благодаря его сайту. Это происходит в 2004–2005 годах, в эпоху до TikTok и Instagram, но о его влиянии можно говорить в терминах сегодняшних соцсетей. Ему удается достучаться до миллионов людей. Так, например, в 2004 году во Франции приняли закон, запрещающий ношение хиджаба в государственных школах. Тарик Рамадан пишет на своем сайте: нам запретили носить хиджаб, а мы не хотим, чтобы хоть одна мусульманская девушка пришла в школу в хиджабе и подвергла риску себя и свое образование. Так покройте голову чем-то другим, например банданой. Когда закон вступил в силу, в новом учебном году множество мусульманских девушек пришли в школу в банданах, в том числе те, кто изначально хиджаб не носил. Влияние Тарика Рамадана на мусульманскую молодежь в начале 2000-х было глубоким и широким – он вырастил целое поколение, третье, которое свято верит, что должно жить в Европе как мусульмане.
Каковы основные черты этой новой идентичности?
Они разнообразны. С одной стороны, речь идет о людях, живущих по законам шариата, не мозоля глаза европейцам-немусульманам. С другой стороны, их важнейшая цель – завоевывать сердца, то есть приводить людей к исламу. Тезис Тарика Рамадана о том, что ислам – универсальная религия, подходящая всем, до сих пор находит отклик в европейских университетах – будь то в Оксфорде, где он был профессором исламоведения, или в Сорбонне и других вузах. По сути, цель – демонстрировать исламское присутствие в европейских странах, не стесняясь. Раньше люди стеснялись показывать степень своей религиозности и непохожести, а он пришел и сказал, что ислам укоренен в Европе и не является чужеродным элементом.
Тарик Рамадан выходит из здания суда в Женеве, 2023 год. "Вырастил целое поколение, которое свято верит, что должно жить в Европе как мусульмане". Фото: Fabrice Coffrini/AFP
Как, по его представлениям, следует продвигать ислам?
Рамадан утверждает, что само исламское присутствие – ношение традиционной одежды, борода и т. п. – это уже дава. Это манифестация ислама в публичном пространстве, которая, по сути, должна нормализовать его в глазах европейцев. Рамадан также говорит об исламских ценностях, которые должны интегрироваться в европейские, как в истории с банданами.
При всем уважении к сходству ценностей, многие ценности "Братьев-мусульман" диаметрально противоположны западным. Если я смотрю на Европу глазами мусульманина-миссионера, я вижу огромную возможность. Здесь и крупные мусульманские общины, по крайней мере часть которых живет в идеологическом вакууме и которым можно предложить религиозную весть, и толерантная, либеральная среда, позволяющая мне это делать. Идеальный шторм.
Отвечу цитатой шейха Юсуфа аль-Карадави, который на протяжении последних десятилетий, вплоть до своей смерти, был крупнейшим духовным авторитетом "Братьев-мусульман". Аль-Карадави говорил об обязанности распространять ислам в Европе. Когда его спросили, как это произойдет и не через джихад ли, он ответил, что завоевание будет не мечом, а давой. В своих книгах и фетвах он говорит о том, что мусульмане должны размножаться. Эта концепция – что господство будет установлено через демографию – подразумевает, что мусульмане непременно должны установить господство над немусульманскими странами. С моей точки зрения, как исследователя ислама в Европе, это работает не совсем так. На индивидуальном уровне у мусульманина, живущего, скажем, в Париже, нет никакого намерения исламизировать всю Европу. Но когда происходят демографические процессы, такие как более высокая рождаемость у мусульман, мы понимаем, что демография оказывает влияние. В какой-то момент в некоторых европейских странах будет рождаться больше мусульман, чем немусульман.
Вы говорили, что ислам угрожает либеральной, демократической ДНК. Но свобода вероисповедания – часть этой ДНК. Где вы проводите черту?
Смотрите, когда достаточно много людей принимают ислам, мы вдруг начинаем видеть ограничения. Женщина, принявшая ислам, уже ограничена в общественной деятельности. Есть и ограничение свободы вероисповедания и свободы личности, потому что по законам ислама принявший ислам не может от него отказаться. Отступник заслуживает смерти. Настоящая угроза – отвечу вам максимально прямо – в массовости.
То есть?
Все больше людей, связанных с "Братьями-мусульманами" и аффилированными с ними организациями, оказываются в центрах силы – в высших учебных заведениях, в разного рода образовательных учреждениях, в полиции и армии. На мой взгляд, система поражена избыточной апологетикой в отношении мусульман из-за влияния, которое "Братья-мусульмане" имеют на власти. В Великобритании на протяжении многих лет вскрывались громкие дела банд, совершавших сексуальные преступления против девочек-подростков, а власти провалили расследование этих дел и защиту пострадавших. Подозреваемые в большинстве были пакистанского и азиатского происхождения, и власти попросту боялись, что внимание к происхождению преступников сочтут расизмом.
Происхождение преступников обсуждалось, звучала резкая общественная критика бездействия властей. Ультраправые, со своей стороны, использовали эти дела, чтобы связать ислам с организованной сексуальной преступностью.
Проблема в том, что организации, связанные с "Братьями-мусульманами", используют исламофобию как оружие. Они часто угрожают исками и судятся за исламофобию, и это парализует публичную дискуссию.
Беспорядки в Париже, ноябрь. "Демографический фактор критически важен: в конечном счете рождаемость у европейцев-немусульман резко падает". Фото: AFP/Dimitar Dilkoff

В стабильном и здравомыслящем Израиле принято с удовлетворением констатировать, что "Европе конец". На ваш взгляд, ситуация действительно серьезная или это исламофобия?
Хороший вопрос. Прежде всего, нельзя игнорировать то, что исламофобия в Европе действительно есть – точно так же, как есть антисемитизм. На уровне фактов: там, где в отдельных районах мусульмане составляют большинство, жизнь немусульман сложнее, даже если эти мусульмане не обязательно глубоко религиозны. Исследователи ислама в Европе, и прежде всего Жиль Кепель, еще в конце 1990-х говорили о процессах социальной исламизации – о том, как религиозные нормы распространяются в публичном пространстве и повседневной жизни. Идея в том, что если вы живете в районе с мусульманским большинством, вы не выйдете из дома с бутербродом во время Рамадана. Публичное пространство меняется, и это тревожит европейское общество. Есть крупные города, где дети немусульманского происхождения сталкиваются с трениями в школах. Нельзя сказать, что все, Европе конец. Я вообще не принимаю такие выражения, потому что реальность гораздо сложнее. Вместе с тем нельзя игнорировать процессы, которые действительно происходят. Например, люди уезжают из крупных городов и перебираются с детьми в пригороды, чтобы отдавать их в школы, где нет социальной исламизации. В Вене во многих государственных школах мусульмане составляют более 40% учеников. Это явление трудно игнорировать.
Если бы вам пришлось делать ставку – как будет выглядеть Европа через десять лет?
В своей диссертации, которую я писала более десяти лет назад, я утверждала, что произойдет синтез исламских и европейских ценностей, но в то же время возникнет и резкая ответная реакция на эти тенденции и на демографический рост мусульманского населения. Этот прогноз оказался верным. Синтез ценностей есть, но порой он воспринимается как враждебный захват, что неизбежно порождает ответную реакцию в виде подъема правых и ультраправых движений. В конечном счете демографический фактор критически важен. Даже если поддержка Марин Ле Пен во Франции вырастет или АдГ в Германии усилится, рождаемость у европейцев-немусульман все равно резко падает. У европейцев-мусульман она тоже снижается, но крайне незначительно. Так что, на мой взгляд, через десять лет мы увидим, что все эти процессы только обострились.